Дилетантизм в науке

[…] Во все времена долгой жизни человечества заметны два противоположные движения; развитие одного обусловливает воз­никновение другого, с тем вместе борьбу и разрушение первого. В какую обитель исторической жизни мы не всмотримся — увидим этот процесс, и притом повторяющийся рядом метемпсихоз . Вслед­ствие одного начала лица, имеющие какую-нибудь общую связь между собою, стремятся отойти в сторону, стать в исключительное положение, захватить монополию. Вследствие другого начала массы стремятся поглотить выгородивших себя, взять себе плод их труда, растворить их в себе, уничтожить монополию. В каждой стране, в каждой эпохе, в каждой области борьба монополии и масс выра­жается иначе, но цехи и касты беспрерывно образуются, массы беспрерывно их подрывают, и, что всего страннее, масса, судившая вчера цех, сегодня сама оказывается цехом, и завтра масса степенью общее поглотит и побьет ее, в свою очередь. Эта полярность — одно из явлений жизненного развития человечества, явление вроде пульса, с той разницей, что с каждым биением пульса человечество делает шаг вперед. Отвлеченная мысль осуществляется в цехе, груп­па людей, собравшихся около нее, во имя ее,— необходимый орга­низм ее развития; но как скоро она достигла своей возмужалости в цехе, цех делается ей вреден […]. Натура мысли лучезарна, всеобща; она жаждет обобщения, она вырывается во все щели, утекает между пальцами. Истинное осуществление мысли не в касте, а в человечест­ве; она не может ограничиться тесным кругом цеха; мысль не знает супружеской верности — ее объятия всем; она только для того не существует, кто хочет эгоистически владеть ею. Цех падает по мере того, как массы постигают мысль и симпатизируют с нею; жалеть нечего — он сделал свое. Цель отторжения непременно единение, общение. […] Можно предположить, что  цех человечества обнимет все прочие. Это еще не скоро. Пока — человек готов принять всякое звание, но к званию человека не привык .

[…] Будущее — возможность, а не действительность: его, собст­венно, нет. Идеал для всякой эпохи — она сама, очищенная от случайности, преображенное созерцание настоящего. Разумеется, чем всеобъемлемее и полнее настоящее, тем всемирнее и истиннее его идеал. Такова наша эпоха. Народы, грядя на совершение судеб человечества, не знали аккорда, связывавшего их звуки в единую симфонию; Августин на развалинах древнего мира возвестил высокую мысль о веси господней, к построению которой идет человечество, и указал вдали торжественную субботу успокоения. Это было поэтико-религиозное начало философии истории; оно очевидно лежало в христианстве, но долго не понимали его; не более, как век тому назад, человечество подумало и в самом деле стало спрашивать отчета в своей жизни, провидя, что оно недаром идет и что биография его имеет глубокий и единый всесвязывающий смысл. Этим  совершеннолетним  вопросом  оно  указало,  что  воспитание оканчивается. Наука взялась отвечать на него; едва она высказала ответ, явилась у людей  потребность выхода  из  науки — второй признак совершеннолетия […]. Из врат храма науки человечество выйдет с гордым и поднятым челом, вдохновенное сознанием: — на творческое создание веси божией. Примирение науки ведением сняло противоречия. Примирение в жизни снимет их блаженством .  […]

Но как будет это? Как именно — принадлежит будущему. Мы можем предузнавать будущее, потому что мы — посылки, на которых  оснуется   его   силлогизм,— но   только   общим,   отвлеченным образом.  Когда настанет время, молния событий раздерет тучи, сожжет препятствия, и будущее, как Паллада, родится в полном вооружении 5.  Но вера в будущее — наше благороднейшее право, наше неотъемлемое благо; веруя в него, мы полны любви к настоящему.

И эта вера в будущее спасет нас в тяжкие минуты от отчаяния; и эта любовь к настоящему будет жива благими деяниями .

А.И. Герцен

Запись опубликована в рубрике прошлое в настоящем. Добавьте в закладки постоянную ссылку.